Разговор о советском терроре в странах Центральной Азии десятилетия спустя остаётся политически чувствительным и ограниченным. Эксперты связывают это с характером действующих политических систем, а также давлением со стороны Москвы, которая болезненно реагирует на переосмысление прошлого в бывших советских республиках.
Казахстан: от АЛЖИРа до Кантара
В Казахстане память о сталинских репрессиях — одна из самых системных в регионе. 31 мая в стране траурная дата — День памяти жертв политических репрессий и голода. В выступлениях властей ее связывают не только с Большим террором 1937–1938 годов и уничтожением национальной интеллигенции, но и с коллективизацией, из-за которой в степи разразился массовый голод (Ашаршылык), а также депортациями народов, лагерями системы ГУЛАГ.
Казахстан был не только местом репрессий против собственных элит, но и территорией лагерей и спецпоселений. Здесь находились Карлаг, АЛЖИР (Акмолинский лагерь жён изменников родины) и другие элементы советской карательной системы. Поэтому в Казахстане развита музейно-мемориальная инфраструктура: Карлаг в Долинке, музей АЛЖИР под Астаной, музей жертв политических репрессий в Шымкенте. Европейская сеть памяти и солидарности отдельно описывает Казахстан как страну, где музеи репрессий связаны с историей ГУЛАГа и депортаций.
Но, по мнению экспертов, несмотря на масштабную мемориальную инфраструктуру, разговор о советском терроре в Казахстане остаётся ограниченным.
Казахстанский политолог Димаш Альжанов считает, что отношение к сталинским репрессиям в Казахстане и других странах Центральной Азии во многом определяется как внутренними политическими ограничениями, так и влиянием российской политики памяти. По его словам, реакция Москвы на переосмысление Голодомора в Украине стала для постсоветских стран показательным примером того, насколько болезненно Кремль воспринимает попытки пересмотра советского прошлого.
— Я думаю, это один из факторов, который в некоторой степени сдерживает или потенциально может сдерживать дискуссию и развитие этой темы в контексте Казахстана — жертв, которые были в период и Ашаршылыка, и иных репрессий, — говорит Альжанов.
Однако главным препятствием для полноценного разговора о репрессиях политолог называет не внешнее давление, а внутреннюю политическую среду. По словам Димаша Альжанова, государство ограничивается символическими шагами — памятниками и днями памяти, — но не создаёт условий для полноценного общественного и академического осмысления трагедии.
— Такой возможности нет ни среди академических кругов, ни у различных групп интересов, которые могли бы восстановить память, детально смоделировать то, что было, создать музеи, зафиксировать события того времени и дать им более справедливую, открытую оценку без политической цензуры, — считает он.
Альжанов полагает, что ситуация может измениться в будущем.
— На примере других стран мы видим, что как только идёт какая‑то либерализация, и общество более свободно в том, чтобы восстановить истину и дать оценку, оно, как правило, постепенно это делает. Возможно, это ждёт и нас примерно в течение следующих 20–30 лет. Тем более в Казахстане были политические события, которые в некоторой степени сопоставимы с репрессиями. Это Желтоксан 1986 года, расстрел протестующих в Жанаозене в 2011 году, расстрел протестующих в январе 2022 года, — рассуждает политолог.
Официальная Астана отвергает наличие цензуры и политического мотивированного преследования в стране. Президент Касым-Жомарт Токаев в интервью государственной газете в 2024-м говорил, что в Казахстане «нет ни одного указа, ни одного закона, ни одного другого нормативного документа, по которому граждане могли бы преследоваться за свои политические взгляды».
В минувшем году, посещая 31 мая музей АЛЖИР, Токаев призвал соотечественников не жить «постоянно жить прошлым». «Нам нужен широкий, панорамный взгляд на историю. Нужно освобождаться от комплекса жертвы, ведь постоянно смотреть назад — это проявление слабости», — заявил он.
Узбекистан: продолжение несвободы
Узбекистан выстроил политику памяти вокруг национальной интеллигенции, джадидов (участников движения исламских просветителей начала 20 века. — Ред.) и представителей антисоветского сопротивления. В отличие от Казахстана, где сильный акцент ставится ещё и на голоде и лагерях, в Узбекистане делают упор на уничтожении просветителей, реформаторов и людей, связанных с идеей национального возрождения. Это делает память о репрессиях частью рассказа о независимости: советская власть подавляла тех, кто мог вести общество к самостоятельному развитию.
Исследователь Азим Маликов пишет, что после распада СССР узбекские власти начали формировать новую интерпретацию прошлого — альтернативную советской историографии. В стране появились новые памятные даты, мемориалы и музеи, посвящённые жертвам репрессий, а советское прошлое всё чаще стало рассматриваться через призму колониализма и подавления национальной идентичности.
Ключевым символом этой политики стал мемориальный комплекс «Шахидлар хотираси» в Ташкенте и Государственный музей памяти жертв репрессий, открытые в начале 2000-х годов. Экспозиции музея охватывают не только период Большого террора 1930-х, но и более широкую эпоху — от завоевания Туркестана Российской империей до позднесоветских репрессий. При этом официальный нарратив подчёркивает, что жертвами советской системы были представители разных народов, в том числе депортированные в республику корейцы, крымские татары, турки-месхетинцы, немцы Поволжья и другие.
По словам Маликова, при первом президенте Исламе Каримове память о репрессиях стала частью антиколониального государственного дискурса, хотя сама система оставалась достаточно закрытой для свободных исторических дискуссий. После прихода к власти Шавката Мирзиёева обсуждение советского прошлого стало заметно более открытым: Ташкент активизировал работу по реабилитации жертв, расширил архивные и исследовательские проекты, а Верховный суд начал пересматривать вынесенные при Сталине приговоры.
В мае 2026 года Верховный суд Узбекистана оправдал ещё 161 человека, осуждённого в 1930–1940-х годах по политическим обвинениям. Речь идёт о людях, репрессированных внесудебными органами советской системы — так называемыми «тройками» и «двойками» НКВД.
Власти представили это решение как часть работы по восстановлению исторической справедливости и реабилитации жертв сталинского террора. За последние годы в Узбекистане были пересмотрены сотни подобных дел, связанных с репрессированными представителями интеллигенции, религиозными деятелями и обвинёнными в «антисоветской деятельности».
Однако критики узбекской политики памяти обращают внимание на противоречие между официальным осуждением советских репрессий и ограниченным пространством для свободной политической дискуссии в современной стране. Исследователь Центральной Азии Тимур Дадабаев отмечает, что память о сталинском терроре в Узбекистане во многом формируется сверху: через государственные музеи, памятные даты и официальные интерпретации прошлого и остаётся во многом контролируемой государством и тесно связанной с официальной идеологией.
На этом фоне всё чаще звучат параллели между советским наследием и более поздними эпизодами насилия уже в независимом Узбекистане, прежде всего Андижанскими событиями 2005 года и подавлением протестов в Каракалпакстане в 2022 году. Критики властей считают, что без открытого разговора о современных репрессивных методах переосмысление сталинского террора остаётся неполным.
Кыргызстан: Ата-Бейит и «враги народа»
В Кыргызстане главный символ памяти о сталинских репрессиях — мемориальный комплекс Ата-Бейит под Бишкеком. Он расположен на месте массового захоронения в Чон-Таше, где были найдены останки жертв расстрелов 1938 года. По официальным данным, при раскопках обнаружили останки 138 человек, среди них были представители кыргызской интеллигенции.
Ата-Бейит важен не только как мемориал, но и как место рождения современной национальной памяти. Перезахоронение жертв состоялось 30 августа 1991 года — фактически накануне провозглашения независимости Кыргызстана. Поэтому память о репрессиях здесь связана с переходом от советского прошлого к независимому государству. Среди репрессированных, чьи имена особенно значимы, Торокул Айтматов, Жусуп Абдрахманов, Касым Тыныстанов, Баялы Исакеев.
Однако долгое время Кыргызстан отставал от Казахстана и Узбекистана в системной работе. В декабре 2024 года президент Садыр Жапаров подписал закон о реабилитации репрессированных кыргызстанцев. До этого вопрос обсуждался годами, а правозащитники и исследователи говорили о необходимости полноценного восстановления прав жертв и их семей.
По мнению экспертов, проблема Кыргызстана — недостаточность архивной и исследовательской работы. Достоверных данных из Кыргызстана о количестве жертв сталинского террора нет. Однако некоторые эксперты оценивают число репрессированных на территории современного Кыргызстана в период с 1937 по 1939 год более чем в 40 тысяч человек.
Кыргызстанский историк, директор музея «Ата-Бейит» Болот Абдрахманов считает, что память о репрессиях советского периода в Кыргызстане до сих пор остаётся незавершённой, а масштабы трагедии до конца не осмыслены обществом. По его словам, многие уголовные дела советского периода всё ещё не рассекречены, а судьбы тысяч репрессированных остаются неизвестными даже спустя десятилетия после распада СССР.
Абдрахманов, более 30 лет работавший в архивах КГБ и изучавший материалы репрессий, говорит, что в пик террора, который пришёлся на 1937–1938 годы: из Москвы в республики тогда спускались планы по выявлению «врагов народа» и количеству людей, которых необходимо было осудить или расстрелять.
«Поиск внешних врагов — в этом природа тоталитарного режима. Из Москвы спускали план по выявлению „врагов народа“, и количество — сколько надо расстрелять и осудить», — цитирует историка издание Respublika.kz.
По словам Абдрахманова, для репрессий зачастую не требовалось никаких реальных доказательств вины. Людей могли арестовать по анонимным доносам, из-за национальности, бытовых конфликтов или случайных слов.
Ученый считает, что массовый террор стал возможен не только из-за действий НКВД, но и благодаря атмосфере страха и пропаганды, которая убеждала общество, что вокруг находятся «враги СССР».
По мнению Абдрахманова, без полноценной работы с архивами и открытого разговора о механизмах советского насилия общество не сможет до конца осмыслить последствия сталинских репрессий и их влияние на современную политическую культуру.
Таджикистан: память без публичности
В Таджикистане тема сталинских репрессий присутствует, но значительно слабее в публичной политике памяти. Здесь нет столь заметного общенационального мемориального комплекса, как Ата-Бейит в Кыргызстане или активной государственной программы, как в Казахстане. При этом масштаб репрессий был большим: только в 1937–1938 годах органами НКВД Таджикской ССР были репрессированы свыше 15 тысяч человек, большинство из них расстреляны.
В 2022 году в Таджикистане зарегистрировали «Фонд Туракула Зехни», который занимается сохранением памяти о жертвах сталинских репрессий. Власти страны официально признали организацию через министерство юстиции. В период с 1920-х по 1950-е годы тысячи жителей Таджикистана были объявлены «врагами народа», отправлены в лагеря, тюрьмы или расстреляны. При этом точные данные о числе жертв советского террора в республике до сих пор остаются неизвестными и официально не опубликованы.
Таджикская память о репрессиях во многом связана с уничтожением национальной элиты. Среди символических фигур — Нусратулло Махсум, один из основателей таджикской советской государственности, погибший в годы сталинских чисток. 19 мая в Душанбе спецрейсом из Москвы доставили капсулы с землёй с мест захоронения Нусратуллы Махсума и ещё двух видных таджикских деятелей ставших жертвами сталинских репрессий — Шириншоха Шотемура и Нисора Мухаммада. Самолёт в аэропорту встретил президент Эмомали Рахмон, который присутствовал на траурной церемонии захоронения.
Таджикский журналист Темур Варки считает, что нынешний интерес властей к теме репрессий во многом связан с формированием собственной государственной идеологии. По его словам, Эмомали Рахмон на протяжении многих лет постепенно дистанцируется от советского наследия, одновременно формируя национальный нарратив.
— Эмомали Рахмон выстраивает такую национальную идеологию, которая бы отличалась от советского периода и в то же время от религиозной идеологии, — говорит Варки. По его мнению, обращение к памяти о репрессированных деятелях помогает власти символически связать себя с фигурами, стоявшими у истоков таджикской государственности.
При этом, считает журналист, в Таджикистане до сих пор отсутствует полноценная юридическая и политическая оценка сталинских репрессий. Варки отмечает, что восстановление исторической справедливости невозможно без официальной реабилитации репрессированных и открытого признания преступлений советского периода.
Он также обращает внимание на то, что тема репрессий пока остаётся скорее инициативой отдельных общественных деятелей и интеллектуалов, чем результатом широкого общественного запроса. В стране нет музея сталинских репрессий, а государство не готово к системной работе с этой памятью, продолжает Варки.
— В Германии водят детей в концлагеря, чтобы показывать ужас преступления нацизма. Так и у нас нужно создавать такие музеи, чтобы воспитывать гражданское самосознание и чтобы это больше никогда не повторилось, — считает журналист.
По мнению Варки, пока власти обращаются к теме репрессий скорее тогда, когда это помогает укреплять собственную идеологическую конструкцию, однако полноценного переосмысления советского террора в Таджикистане ещё не произошло.
Такая же картина с отсутствием переосмысления характерна и для других стран центральноазиатского региона, отмечает казахстанский политолог Димаш Альжанов. Он говорит, что открытого разговора о советском терроре нет, что во многом связано с характером современных политических систем в Центральной Азии.
— Действующие режимы, в силу того что они сами используют репрессивные меры, не заинтересованы создавать символы или устойчивую память о том времени, поскольку это идёт в противовес к их политике и мерам их контроля за обществом, — резюмирует Альжанов.
Международная организация Freedom House в опубликованном в марте рейтинге Freedom in the World 2026 отнесла все государства Центральной Азии к категории «несвободных» (Not Free) по уровню политических прав и гражданских свобод.
