Назгуль Шукаева родилась в Уральске, училась в Москве, вышла замуж в Киеве и гастролировала по всему миру. В первые месяцы полномасштабного вторжения она могла уехать из Украины, но осталась: с детьми, в холодном Киеве, без света и с ночными обстрелами. Мастер вокала с редким диапазоном голоса, которая владеет техникой горлового пения и умеет сочетать джаз, авангард и этно, сейчас почти не выходит на сцену. Она активно работает в волонтёрских штабах и помогает пожилым украинцам.
В Украину Назгуль впервые приехала 25 лет назад на гастроли, а осталась, как она сама говорит, «по житейской истории»: влюбилась, вышла замуж, родила троих детей. В Киеве она построила успешную музыкальную карьеру — экспериментировала с различными жанрами вопреки стандартным установкам, совершенствовала технику горлового пения, исполняла джаз, авангард, оперу, этно, давала многочисленные концерты. Певица много гастролировала и посетила почти 50 стран.
После нападения России на Украину работа Назгуль всё чаще стала пересекаться с темой войны: сначала на сцене, затем и за её пределами. Она участвовала в международных проектах, представляя Украину за рубежом.
— Есть такая современная экспериментальная опера «Чорнобильдорф», с которой мы гастролировали по всему миру, в том числе по Америке, — рассказывает Назгуль Шукаева. — Мы представляли Украину, говорили о войне, говорили, что нам нужна помощь, что мы одни не справимся.
В июне 2023 года, когда Назгуль возвращалась с очередных гастролей из Германии, она узнала о подрыве плотины Каховской ГЭС. Тысячи домов ниже по течению Днепра ушли под воду.
— Это было настолько тяжело и плохо, катастрофа была настолько глобальной… И я почувствовала, что мне туда нужно поехать и помолиться, — продолжает Назгуль. — Туда как раз отправлялись наши казахские волонтёры и я напросилась к ним: давайте я с вами поеду, за мной дизель, я ещё возьму какую-нибудь гуманитарную помощь. Когда мы приехали туда, там были ещё затопления, всё гнило. Я думаю, даже противогаз бы не помог от этого смрада. Люди были вообще без воды, дышали этим запахом, многие ждали лекарства.
Поездка в Каховку, по словам Назгуль, стала переломным моментом в её жизни. Она стала всё больше уходить в сторону волонтёрства. Потом была поездка в Николаев, где волонтёры стали очевидцами многочисленных разрушений и трудностей, с которыми каждый день приходится сталкиваться мирным жителям. «Это было настолько страшно, что я поняла, что больше не смогу смотреть на всё это просто так», — вспоминает Назгуль.
Так волонтёрство стало её постоянной работой. Без формальных обязанностей, но с постоянным присутствием в штабах, поездках и сборе гуманитарной помощи.
— У меня нет волонтёрских обязанностей. Есть штабы, куда приходят люди и помогают. Например, есть штаб «Борщ», в котором собираются волонтёры и в большом количестве готовят сухие супы и каши для военных. «Борщ» существует только на донаты.
Назгуль работает с группой, в которую входят ещё три волонтёра, имеющих прямое или косвенное отношение к Казахстану: Марат Дарменов, Сауле Алиева и Василь Гончар, более известный под своим блогерским псевдонимом — пан Василь.
— Основное наше направление — это Херсон. Сейчас туда почти никто не ездит, потому что там прямо «сафари», — говорит Назгуль Шукаева. — Что мы туда возим? Всё, что нам заказывают: газовые баллоны, аптечки, продукты и так далее. Мы на свои деньги покупаем. Если говорят, что волонтёры наживаются — это всё враньё. Может, кто-то и наживается на больших европейских грантах, мы не знаем. Но все волонтёры, которых я знаю лично, тратят свои деньги.
Сейчас Назгуль почти не гастролирует — зарабатывает мастер-классами по вокалу, распевкам и по горловому пению.
— Как минимум половина заработанных денег идёт на благотворительность, — рассказывает Назгуль. — Если у меня совсем нет прибыли, а детей надо кормить, тогда беру половину на семью.
«ВСЕГДА ДУМАЛА, ЧТО Я БЕССТРАШНАЯ»
Назгуль живёт в частном секторе Киева. По её словам, прямых попаданий в этот массив меньше, чем по многоэтажной застройке, но война всё равно напоминает о себе практически каждый день.
—Мы сталкиваемся с этим регулярно. Бессонные ночи, обстрелы, штукатурка сыпется, когда ракеты летят-свистят, а ты сидишь дома и вжимаешь голову в плечи.
Страх, говорит Назгуль, стал частью повседневности. Особенно страх за тех, кто не в состоянии о себе позаботиться.
— Страшно за лежачих стариков, за детей с инвалидностью, — отмечает певица. — Это лотерея: ты не знаешь, на какой дом сегодня упадёт ракета. Я всегда думала, что я бесстрашная. Но, к сожалению, мне тоже становится страшно: это связано с войной, с моими детьми. Страшно, когда какая-то громадина летит и взрывается, страшно, когда «Шахеды» летят. Знаете, они звучат как мопеды. Однажды я открыла окно и два «Шахеда» на меня «смотрят». Я крикнула: улетайте отсюда! Они улетели. Но могло бы быть и по-другому.
Старший сын Назгуль, родившийся в Украине, сейчас на фронте. Он записался добровольцем. Назгуль говорит об этом спокойно, сдержанно, как мать, которая давно знает характер своего ребёнка.
— Если спросить любую мать: согласились бы вы, если бы ваш сын захотел пойти на войну, ответ будет «нет» в квадрате. Потому что мама знает, что может потерять сына. Но когда мы об этом разговаривали, я понимала, что он это давно решил. У нас так в семье принято: сын с юности был самостоятельным, решения принимал сам. Теперь я только молюсь, чтобы с ним всё было хорошо.
С начала войны Назгуль Шукаевой не раз предлагали уехать, но она сделала выбор — осталась в Украине и помогает другим: «Друзья из Казахстана спрашивали: “Когда ты уедешь?” Я отвечала: “Нет, я не уеду, я останусь здесь с детьми”».
— Я осталась, потому что и не собиралась уезжать. Когда люди покидают свои дома, город легко захватить. Я верю в силу молитвы, когда люди остаются и молятся на месте. Очень много людей молилось и здесь, и те, кто уехал. Когда началась война, мы не знали, что будет. Было ощущение, что Киев действительно могут взять за три дня. Это было страшно. На другом конце Киева шли бои, уже было много взорванных домов.
Украинскую столицу удалось отстоять. На востоке и юге страны противостояние вылилось в позиционную войну. Бои продолжаются четыре года. Россия наносит воздушные удары по объектам инфраструктуры, оставляя миллионы украинцев без электричества и отопления в морозные дни.
К войне, говорит Назгуль, невозможно «привыкнуть», можно лишь как-то адаптироваться к очередным трудностям. В Киеве это особенно заметно в дни, когда исчезает не только свет, но и тепло, вода, связь.
— Сейчас у нас глобальная катастрофа с электричеством. Каждую ночь наносили удары по ТЭЦ, электроэнергия была повреждена ракетами. Сейчас глобальная проблема со светом и теплом. У людей нет воды, тепла, света. У нас частный дом, поэтому нам больше «повезло»: есть генератор. Но и он периодически ломается. Сейчас, например, тоже не работает. Работают батарейки. Хорошо, что хоть они есть.
Когда электричество пропадает надолго и отключается водоснабжение, город начинает жить по другой логике. Кто-то может выйти за водой, а кому-то это физически не под силу. И тогда соседская помощь становится не жестом доброй воли, а способом выживания.
— У людей фактически нет ничего, они сидят в холодных, ледяных домах. В подъездах лёд. Наши минус 15 ощущаются как минус 25 в Казахстане, из-за влажности воздуха. Сейчас мы ходим, помогаем друг другу. Я стараюсь ходить к старикам, которые не могут выйти из домов и принести воду.
В такие дни появляются уличные кухни и точки сбора, куда люди приходят греться и заряжать телефоны. Это инфраструктура, собранная на генераторах и человеческой взаимопомощи, когда привычная система перестаёт работать.
Одним из таких мест стали «Юрты незламності» («Юрты несокрушимости») — ответ на массовые блэкауты в Украине. Закупку юрт и убранства в них спонсировал бизнесмен из Казахстана, а тепло в них поддерживают представители казахской диаспоры, которые вовлечены в гуманитарную помощь с самого начала войны. В юртах люди могут согреться, получить базовую помощь и просто переждать очередное отключение электричества.
Назгуль описывает холод не как погодное явление, а как физическое состояние, которое медленно забирает силы, даже когда ты уже в тепле.
— Ты никак не можешь согреться. Мозги как будто мёрзнут. Приходишь в тёплое место, но тебе всё равно холодно, потому что сырость и холод ушли в кости и голову. Нечто подобное переживают сейчас не только киевляне: в Харькове, Запорожье, Днепре, Одессе такие же сильнейшие аварийные катастрофы. У нас нет света, мы прячемся от бомбёжек. Но сломить наш дух уже невозможно. Те, кто были готовы принять любую власть и до этого, им ломать нечего. Те, кто были не согласны, что в их дом придут оккупанты, они до сих пор не согласны.
«ТЕПЕРЬ МЫ САМИ ЗНАЕМ, ЧТО ТАКОЕ ВОЙНА»
Рассуждая о войне, Назгуль неизбежно возвращается к тому, как за пределами Украины объясняют происходящее и как это расходится с тем, что она видит и проживает сама. Один из самых устойчивых нарративов, с которым ей приходится сталкиваться — утверждение о «фашистах» и «националистах». Для неё этот тезис опровергается не политическими аргументами, а опытом жизни в стране.
— Это самая большая ложь российской пропаганды. Я — казашка, живу здесь много лет. Ни разу за всё время никто не сказал мне ничего по национальности, по разрезу глаз, по языку. Все разговаривали на русском.
Назгуль подчёркивает, что для неё война не началась внезапно в 2022 году. Она отсчитывает её с аннексии Крыма в 2014-м, когда, по её словам, многое стало понятно и определилось на годы вперёд. Тогда же она приняла и личное решение отказаться от профессиональных связей с Россией.
— В 2014 году я отменила контракты в Москве: мастер-классы, выступления, и сказала, что больше не буду там выступать, когда забрали Крым, — говорит Назгуль. — Наш Майдан был против российской политики и засилья. Украина защищала и защищает свою землю и имеет на это полное право. Всё остальное — про «фашистов» и «националистов» — полная ерунда.
Сейчас Назгуль Шукаева практически не занимается концертной деятельностью. Прежде всего это связано со здоровьем. Последний раз она выезжала летом прошлого года в Лондон.
— Сейчас меня тоже зовут, но я уже не могу выехать и отношусь к этому спокойно: очень много выступала, ездила, видела мир, была в 40 странах. До 50 лет прожила, как две-три жизни, всё очень интенсивно, на эмоциональной грани. Сейчас как остановка. Хотя я всё равно провожу здесь небольшие концерты. Последний был традиционный рождественский концерт, который я делаю раз в году. А летом я выступаю в Софийском соборе на фестивале Bouquet Kyiv Stage. А больше мне не хочется, наверное.
Пропасть между теми, кто живёт в воюющей стране, и теми, кто наблюдает за этим со стороны, Назгуль Шукаева чувствует даже в разговоре с близкими. «Они же не пережили этого, они не знают», — говорит она.
— Например, рассказываю своей сестрёнке из Казахстана, что у нас тут сутками нет света, сильный холод, а готовить не на чем, нету тепла, нету воды, и вижу, что она меня не понимает, — продолжает Назгуль.
Особенно остро это ощущение проявилось, когда в Киев из Казахстана приехал её отец — человек глубоко верующий и далёкий от военной повседневности.
— В одну из ночей и «Искандеры» летели, и «Шахеды», и дроны, и всё подряд. И у нас прямо штукатурка валилась, — вспоминает Назгуль. — Я думала, что прямо реально попадёт в наш дом. Папа испугался. Потом стал звонить в Казахстан, там как раз гости собрались. Он рассказывает: «Ой, штукатурка сыпется, на машине сигнализация сработала. Было так страшно, я так боялся». А гости не понимают и смеются. Громко смеются. Я спрашиваю: «Папа, а чего они смеются?» А папа на меня смотрит с сочувствием: «Да они ничего не знают. Не понимают». Поэтому говорить тем же родственникам: у нас тут война — вообще ноль реакции. Ну, а что они сделают, правда? Мы тоже такими были, пока у нас не бахало. А теперь мы сами знаем, что такое война.
