Патриархальные традиции в Центральной Азии, помноженные на современные диагностические технологии в медицине, ежегодно приводят к тому, что десятки тысяч девочек так и не появляются на свет. Речь идёт о селективных абортах, когда беременность прерывают в случае, если женщина ждёт дочь. Эксперты предупреждают: дородовый выбор ребёнка по признаку пола не только отражает дискриминацию в обществе, но и чреват серьёзными социальными рисками.
Дискриминация до рождения
50-летняя жительница Ташкента Нафиса называет принятое тогда решение одним из самых тяжёлых в жизни. На тот момент они с супругом воспитывали двух дочерей. Узнав, что снова ждёт девочку, Нафиса решилась на аборт. Муж противиться не стал.
«Он души не чает в дочках, всегда баловал их. Но при этом никогда не скрывал, что хочет ещё и сына. Я хотела родить третьего ребёнка и больше не рожать. Если бы я тогда родила дочь, пришлось бы думать о четвёртой беременности, потому что я хотела ещё и сына. Решила, что мой организм не выдержит такой нагрузки. У меня слабое здоровье. Поэтому прервала третью беременность», — рассказывает собеседница.
Через два года Нафиса забеременела снова.
«На УЗИ на 12-й неделе врач сказала, что с большой долей вероятности это мальчик. Я сохранила беременность, несмотря на проблемы со здоровьем, и действительно родился сын», — продолжает собеседница.
Культ сына как продолжателя рода складывался на Востоке столетиями, но до широкого распространения ультразвукового исследования установить пол до рождения ребёнка было невозможно. УЗИ и современные анализы крови изменили это и попутно открыли путь для избирательных абортов — дискриминации девочек ещё до рождения.
В большинстве стран мира на 100 новорождённых девочек приходится 105 мальчиков. Показатель остаётся стабильным во многих популяциях десятилетиями. Но есть исключения. Две центральноазиатские страны, Узбекистан и Таджикистан, демонстрируют разрыв этого соотношения.
Согласно официальным данным, на каждые 100 девочек в Узбекистане рождается примерно 107 мальчиков, в Таджикистане — 110.
Дисбаланс связывают с тем, что женщины избавляются от плода, если медицинские обследования показывают, что они вынашивают девочек. Зачастую это происходит под давлением мужа и родственников.
«Принуждали даже на 21-й неделе»
И в Таджикистане, и в Узбекистане аборты по желанию женщины разрешены до 12-й недели беременности. На более позднем сроке процедура возможна только по медицинским или социальным показаниям.
В реальности эти ограничения умеют обходить, говорит Азаттык Азия Муаззам Ибрахимова, психолог базирующейся в Фергане неправительственной организации «Мехржон», которая занимается социально-правовой защитой матерей и детей.
«Я знаю случаи, когда женщин принуждали к прерыванию беременности даже на 21-й неделе только из-за того, что она ждёт девочку», — говорит Ибрахимова.
Согласно законодательству, и в Таджикистане, и в Узбекистане женщина не несёт ответственности за прерывание беременности, но в обеих странах предусмотрено уголовное наказание для тех, кто принуждает её к аборту или проводит его незаконно.
Однако часто женщина может не осознавать, что над ней совершают акт насилия, убеждая сделать аборт, говорит Азаттык Азия Гульнора Бекназарова, директор Центра социологических исследований «Зеркало» в Душанбе.
«Принуждение — это одна из форм насилия. Но, скорее всего, о принудительных абортах сейчас мало кто будет говорить. Потому что для того, чтобы заявлять о том, что было такое насилие, нужно осознавать, что это насилие. Человек не всегда осознаёт. Он может разделять точку зрения тех, кто говорит, что сделать [аборт] “необходимо”», — говорит Бекназарова.
«Муж взял вторую жену, как ему советовала мать»
Гули, 35-летняя жительницы Ферганы, мать четверых девочек. Женщина рассказывает, что при каждой её беременности муж и его семья не скрывали, что хотят рождения мальчика. Когда Гули забеременела в четвёртый раз и врачи сообщили, что будет девочка, семья мужа начала настаивать на аборте. Гули отказалась. В ответ муж заявил, что возьмёт вторую жену, которая сможет родить ему наследника.
«Вначале я думала, что муж шутит. Но свекровь всё время твердила, что это по моей вине у нас каждый раз рождаются девочки. После рождения четвёртой она всё-таки добилась, чтобы её сын взял вторую жену, которая, как она была уверена, родит ему долгожданного сына. Муж взял вторую жену, как ему посоветовала мать. Но и она родила мужу четверых девочек. Сейчас у мужа в общей сложности восемь дочерей», — говорит собеседница.
Выбор в пользу мальчиков уже приводит Узбекистан к демографическим диспропорциям. За последние четверть века в стране, по данным официальной статистики, девочек родилось на 650 тысяч меньше, чем мальчиков. Схожая устойчивая тенденция на протяжении нескольких лет наблюдается и в соседнем Таджикистане.
Генетик, сооснователь медико-генетического центра Vita в Душанбе Фарангис Мамадбокирова объясняет, почему с точки зрения биологии подобный перекос не является естественным.
«У мужчин сперматозоиды с X- и Y-хромосомами формируются примерно поровну — 50 на 50. То есть изначально шансы на рождение мальчика или девочки почти одинаковы. Даже если допустить некоторые биологические вариации, они не могут дать столь выраженный перекос на уровне всей страны», — отмечает Мамадбокирова.
Генетик добавляет, что пол ребёнка определяется генетически и зависит от мужчины.
«У каждого человека 23 пары хромосом, и именно 23-я пара определяет пол. У женщин это XX, у мужчин — XY. Яйцеклетка всегда несёт X-хромосому, а сперматозоид — либо X, либо Y. Если происходит комбинация XX — рождается девочка, если XY — мальчик», — объясняет эксперт.
Тем не менее, убеждение, что именно женщина «отвечает» за пол ребёнка, по-прежнему широко распространено в обществе. Если в семье не появляется сын, ответственность чаще всего возлагается на мать.
Из-за этих мифов таджикистанка Марьям рискует повторить судьбу узбекистанки Гули. У 32-летней жительницы Душанбе четверо дочерей, и муж всё чаще даёт понять: для «полного счастья» в семье не хватает сына.
«С рождением очередной дочери он становился всё более раздражённым и отстранённым. Ему стало стыдно появляться среди друзей и родственников», — говорит она.
Не скрывает своего недовольства и свекровь, рассказывает Марьям. Та почти открыто обвиняет невестку в том, что в семье нет «наследника», и повторяет, что женщина, не родившая сына, — «никудышная».
Марьям признаётся, что всё чаще вспоминает историю своей сестры: у той тоже родились три дочери, и муж в итоге развёлся с ней и женился во второй раз. «Я боюсь, что мой муж тоже однажды заговорит о разводе. Или просто втайне заведёт вторую жену», — говорит она.
«В нашем обществе до сих пор существует такое ошибочное утверждение о том, что наличие сына автоматически даёт мужчине статус в обществе доказывает, что он настоящий “мужчина”. К сожалению, малообразованность населения и сильные традиции приводят к тому, что люди принимают неверные жизненные решения», — отмечает по этому поводу психолог Муаззам Ибрахимова.
Доктор медицинских наук, президент ассоциации репродуктологов Узбекистана и директор института репродуктивной медицины и генетики Дильмурад Иргашев согласен, что проблема глубоко укорена в культуре.
Он добавляет: давление на женщину подпитывается патриархальными представлениями, что сын не просто наследник и продолжатель рода, но и экономическая опора родителей в старости:
«По их мнению, мальчик якобы остаётся в семье, его дети, то есть внуки считаются “своими”. Они думают: девочку отдадим замуж, она уйдёт в другую семью».
«Имена-заклинания», тысячи нерождённых девочек и последствия
С тем, что рождение мальчика по установившейся традиции воспринимается как обязательное условие сохранения семьи, в Центральной Азии связаны и многие старые практики, в которых переплетаются вера, традиция и попытка повлиять на судьбу.
Одна из них — «имена-заклинания». Если в семье рождались несколько девочек подряд, младшим в Таджикистане давали имена, которые должны были «остановить» их появление и «призвать» долгожданного сына. Вторую, третью или четвёртую дочь могли назвать Кифоя — «достаточно», Басгуль — «хватит цветов» (то есть девочек), Хотима — «последняя». В этих именах — прямая надежда на то, что следующей в семье появится мальчик.
Такой же подход есть и в других странах региона. Желающие сына казахские родители называли девочек Улжан, Улболсын, Ултуар (ұл — мальчик), в Кыргызстане давали аналогичные имена — Уулжан, Уулболсун, Уулмекен или Бурул (последнее в переводе означает «поворот»). В Туркменистане прибегали к именам-заклинаниям Огулкерек («нужен сын»), Огулкельды («сын пришёл»). В Узбекистане родители, желающие, чтобы следующий ребёнок был мальчик, могут назвать дочь именем Угилой, что в переводе означает «мальчик-луна».
Сегодня подобные имена встречаются всё реже. Однако сами представления, лежащие в основе этих традиций, по-прежнему сохраняются.
Они проявляются и в обрядах. В некоторых регионах Таджикистана до сих пор существует обычай: когда невесту впервые приводят в дом жениха, после подарков ей на руки дают маленького ребёнка, чаще всего мальчика. Это символическое пожелание будущего материнства. В этот момент произносят: «Ширин шавад, шакар шавад, аввалин писар шавад» — «Пусть жизнь будет сладкой, как сахар, и пусть первым родится сын».
Между тем сегодня в Таджикистане мужское население превышает женское: 50,7 процента против 49,3. В Узбекистане это соотношение: 50,4 и 49,6. Особенно заметен разрыв среди детей, подростков и молодёжи.
Эксперты предупреждают, что дисбаланс грозит серьёзными социальными последствиями.
«В первую очередь это может привести к тому, что будет перекос на брачном рынке. Мальчиков больше, а девочек — меньше. Это ударит по мужчинам, которых будет больше, чем женщин. И как мы понимаем, ударит по бедным мужчинам. Тем, которые находятся в более отдалённых районах, с меньшим уровнем дохода, низким уровнем образования. Они остаются несоциализированными и это может повышать уязвимость, потому что это будет исключенность из нормированного образа мужчины: женатого, у которого дети. Кроме того, может увеличиться возраст вступления в брак у мужчин. И браков будет меньше, потому что нарушается паритет на брачном рынке», — прогнозирует Гульнора Бекназарова.
Последствия коснутся и женщин, убеждена она.
«Будет больше “браков по договорённости”, которые являются характерным для патриархатных культур центральноазиатского региона. Женщин становится количественно меньше. Это означает, что на них и давления будет больше. И ожидания от общества и семьи к ним будет усиливаться, потому что они становятся дефицитным ресурсом», — говорит эксперт.
В Организации Объединённых Наций ещё 10 лет назад заявляли, что странам Южной, Юго-Восточной и Центральной Азии не хватает как минимум 170 миллионов женщин, поскольку жители этой части света традиционно предпочитают иметь сыновей и прибегают к избирательным абортам. В ООН назвали дородовую селекцию пола ребёнка «отвратительной формой дискриминации, которой необходимо положить конец».
Официальный Ташкент пытается противодействовать практике селективных абортов. Он вовлекает в информационные кампании священнослужителей и запускает социальные ролики с призывом не выбирать детей по признаку пола.
Президент ассоциации репродуктологов Узбекистана Дильмурад Иргашев признаётся, что вынужден прибегать к религии, когда пытается отговорить пары от селективных абортов.
«Когда хотят делать аборт или сделали экстракорпоральное оплодотворение и остались недовольны тем, что получилась девочка, родители приходят и говорят, что не хотят этого ребёнка. Я начинаю объяснять им с точки зрения религии, что в исламе воспитание дочерей считается великим благодеянием, за которое обещана награда — рай. У меня у самого две дочери, и я всегда говорю, что они всегда относятся ко мне с большим уважением, с большой любовью, я больше скучаю по своим дочерям. И всегда говорю отцам: “Тебе обязательно нужна дочь”», — говорит Иргашев.
