Тамара Калеева — свидетельница важнейших событий в истории журналистики независимого Казахстана. Бывший президент Международного фонда защиты свободы слова «Әділ сөз» («Адил соз») в интервью Азаттыку рассказала, как менялась ситуация со свободой слова в стране с первых лет независимости до сегодняшнего дня, а также поделилась своими надеждами и разочарованиями.

Мы встречаемся в одном из домов Медеуского района Алматы, недалеко от центра города. Этот квартал, состоящий в основном из частных домов советской постройки, в народе называют «Компот».

Хозяйка дома — Тамара Калеева. Четверть века она работала профессиональным журналистом, затем более двадцати лет возглавляла основанный в 1999 году Международный фонд защиты свободы слова «Әділ сөз».

Наш разговор начинается с ее сегодняшней жизни — уже после ухода из общественной деятельности.

— Меня зовут Калеева Тамара Мисхадовна. Мне 76 лет, скоро будет 77. Я профессиональный журналист. 25 лет я отработала в журналистике и 20 с лишним лет в Фонде защиты свободы слова «Әділ сөз», который мы зарегистрировали в 1999 году и который до сих пор существует.

Я ушла из фонда в 73. Считаю, что поздно: пересидела, устала до смерти. И когда ушла, вот уже четвёртый год, до сих пор каждое утро встаю и думаю: «Боже мой, какое счастье, что мне не надо идти на работу, что я свободный человек».

Свободой я распоряжаюсь очень умеренно. Как мне хочется. Утром встала, села во дворе, когда хорошая погода. Пью кофе, с сигареткой, читаю телеграм-каналы о событиях в мире. Очень сильно болею за Украину. Кстати, ежемесячно высылаю им по 10 тысяч тенге.

Вот, читаю, что там творится в мире. Потом начинаю делать зарядку. Не люблю, но деваться некуда, надо. Надо ходить. Когда лень гулять по городу, я гуляю по дорожке по своей. 60 раз пройдёшь, получается пять километров.

«Тогда свободы было больше, чем сейчас»

В советские годы Калеева работала на «Казахском радио», затем перешла в газету «Казахстанская правда» — официальный печатный орган Коммунистической партии Казахстана.

— Это был первый период после объявления независимости. И тогда у нас была вольница по сравнению с тем, что сейчас. Мы критиковали референдумы, критиковали выборы.

Это, наверное, был 1995 год. Тогда у нас на первой полосе появилась публикация: «Конституционный суд ставит под сомнение республиканский строй правления в новой Конституции». И всё это было опубликовано. Очень многое обсуждали. В общем, жизнь кипела.

Была у нас встреча с господином [Акежаном] Кажельгельдиным. Он тогда был премьер-министром. Собрались мы в «Казправде»: актовый зал серьёзный, длинный стол, редколлегия. И Кажельгельдин.

Тогда он не был демократом. У него искры из глаз сыпались, и он говорил: «Как вы смеете?» Мы отвечали: «Ну, мы же тоже соучредители».

Кажельгельдин тогда сказал фразу, которая мне запала на всю жизнь. В середине этого длинного стола стояла большая хрустальная пепельница. Он показал не нее и говорит: «Если я владею 8-10 процентами этой пепельницы, неужели я буду кого-то спрашивать, как её передвигать?» И Рашид Гарипов, наш коллега, тогда сказал: «Да, мы окурки в этой пепельнице».

Много было таких эпизодов, когда люди, которые потом себя объявляли яростными демократами, приходили в редакцию с большими чиновными претензиями и вели себя совсем не как демократы.

«Зачем пожилым людям пенсия?»

Тамара Калеева вспоминает встречу редакции с первым президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым. По ее словам, именно тогда она впервые увидела, как власть проверяет реакцию общества на спорные идеи.

— Тогда были «круглые столы», когда собирается вся редакция, приходит знаменитый гость, и все ему задают вопросы. Но это всё достаточно быстро кончилось. Со сменой редактора.

Тогда была последняя попытка у нас, старого коллектива. Мы сделали выпуск, подготовили макет. Перед этим встречались с [Нурсултаном] Назарбаевым. Он много говорил. Естественно, все аплодировали, кивали. И он сказал: «Вот я думаю, а зачем старикам пенсии? У них же есть дети, их дети должны кормить». Вот тут все промолчали. И потом эту идею он, по-моему, нигде не озвучивал. То есть пробный шар вкатил. Не получилось.

Естественно, была парадная фотография. И когда произошла смена редактора, когда Вячеслава Срыбного решили уволить, мы сделали макет газеты, поместили эту фотографию. И вместо лиц поставили просто чёрные маски. Вместо каждого лица. То есть вся редколлегия и один Назарбаев. И сделали заголовок: «С кем вы, господин Назарбаев?»

Естественно, новому редактору, которого уже тоже нет на этом свете, я не хочу о нём ничего плохого говорить, донесли. Он лично прокурировал очередной выпуск газеты, чтобы этого ничего в помине не было.

Мы разбежались, кто могли, кто не мог, остался. И покатилось, покатилось.

«Зачем тебе свобода слова?»

— У меня никогда не было порывов возглавить общественную организацию, начать какое-то общественное движение. Я регистрировала «Әділ сөз» сама, потому что никого из сотрудников не было. [Правозащитники Евгений] Жовтис и [Сергей] Злотников мне помогли сделать устав, потому что я знать не знала, что это такое.

И я его пошла регистрировать в управление юстиции Алматы, где-то на улице Байзакова, прошла все эти 10 кабинетов и пришла за последней подписью.

И тамошний товарищ, он, наверное, не начальник, а замначальника управления, сидит такой уставший дядька, говорит: «Слушайте, объясните мне, что такое свобода слова?» — Я говорю: «Это же элементарно, это же основа». — «Вы поймите, я не придираюсь, просто у меня целый день регистрация: табак, водка, чай, табак, водка, чай — и вдруг свобода слова. Вот зачем вам это все? Кто вам мешает? Сидите на кухне, говорите, о чем хотите».

То есть тогда в сознании чиновников вообще не было этого понятия, что это такое. Но сейчас это понятие, по-моему, существует у всех. Кто-то за него держится, пытается защищать, а кто-то противодействует, потому что это серьёзное и опасное явление для тех, кто хотел бы работать в тишине, в покое, в своей заданной системе координат.

Борьба за свободу слова

После регистрации фонда работа началась практически сразу.

— Мы стали проводить акции. Много было всяких: и чучело цензуры сжигали, и митинги проходили.

Был конкурс на худшего чиновника. Это вопрос доступа к информации. Он сейчас даже не очень актуален, потому что есть более серьёзные проблемы. А тогда это было актуально. У нас была сеть. В каждой области корреспондент фонда. Естественно, в основном журналисты работающие. И они собирали эту информацию, какой чиновник отказал в доступе информации.

Мы объявили конкурс на худшего чиновника. Выявили где-то из десяток, наверное. И заказали фигурки. Яблоко — Алматы всё-таки. И вручали чиновникам.

Что-то лично вручали, что-то посылали. И, знаете, многие брали. Тогдашний министр Ермухамет Ертысбаев взял с благодарностью и с улыбкой. Я считаю, нормальная реакция. А другие возвращались с негодованием.

Когда мы стали уже делать анализы годовые, тогда стали ловить наших корреспондентов. Ну как ловить. У нас был очень хороший корреспондент в Шымкенте. Она была журналистом в газете. Её вызвали в акимат и сказали: «У тебя тут кабинет, тут работа. А ты показываешь, какие у нас плохие чиновники».

Она много сообщала фактов. Типография была огромной проблемой. Сейчас проблемы с сетями, но зато нет проблем с типографиями. А тогда цензура существовала в типографиях. И если тираж вдруг не нравился властям, его просто не печатали.

Вот журналист об этом сообщала: что в типографии Шымкента такое-такое событие, с доступом информации в акимате - такое-такое. Ей сказали: «Или-или». В общем, стали ряды редеть.

Первый подлый суд, который я запомнила, был в 2004 году. Над газетой «Дат». Она наравне с другими СМИ сделала публикацию какую-то острую. Герои обратились в суд. Все остальные СМИ оставили в покое. А «Дат» — иск о защите чести и достоинства. И суд присудил астрономическую сумму. При том, что эта информация была не только в «Дате», но и в других изданиях тоже. Но нужно было уничтожить «Дат». Он вдруг возник, как острие, в нашей спокойной гавани. Его надо было срочно затупить.

Главный редактор Шарип Курекбаев потом долго не мог официально работать, потому что обязан был выплачивать эти бешеные деньги. Выплачивал он долго.

Лира Байсеитова

Тамара Калеева считает одним из самых трагических эпизодов в истории независимой журналистики преследование Лиры Байсеитовой.
— Она открыла газету «21 век». Тогда это было революционное название. Мы же все жили в 20 веке и дальше не заглядывали. Я никогда не вникала, кто финансирует, кто там за ними стоит. Есть газета. Надо смотреть, что в ней есть. Очень интересные были публикации. Очень острые.

На неё начинались гонения. Сначала в рамках легальных, цивилизованных. Какие-то штрафы, изъятия.

Но то, как поступили с её дочерью, конечно. Это был первый удар, удар молнии среди ясного неба. По-моему, таких чудовищных акций после этого не было. Я имею в виду с убийствами, с преследованием близких людей. Мы собирались у Лиры в редакции, думали, что делать, как делать. Ни к чему это не привело. Ничего не предотвратило.

Конечно, полиция пустилась активно объяснять, что они невинные, а она была «наркоманкой», эта бедная девочка. Я считаю, Лера поступила правильно, что уехала из страны, спасая внука.

Страх перед «цветными революциями»

По мнению Тамары Калеевой, после событий в соседних странах казахстанские власти стали еще осторожнее относиться к свободе слова.

- Все эти цветные революции, в первую очередь в Кыргызстане, мне кажется, пугали нашу власть. Потому что никакие изменения общественно-политические невозможны без озвучивания проблем, идей, идеалов. Не зря в Библии говорится: «Вначале было Слово». Сначала надо произнести, чем мы недовольны и что мы хотим, и как мы хотим этого добиться. То есть, естественно, сначала свобода слова.

При Назарбаеве была главная установка – это несменяемость власти. И то, что у нас называлось стабильностью. Раньше это называлось застоем. Но, к сожалению, это застоем даже нельзя было назвать, потому что при этой стабильности богатства страны, как мы все знаем, делились между своими, между теми, кто смог втиснуться в ряд «своих людей».

«Самым тяжелым испытанием стало дело Лукпана Ахмедьярова»

Сегодня Тамара Калеева большую часть времени проводит дома в «Компоте». Однако привычка ежедневно следить за новостями никуда не исчезла. Говоря о самых драматичных событиях за годы работы в фонде, она прежде всего вспоминает покушение на журналиста Лукпана Ахмедьярова.

– Тогда он был сотрудником газеты «Уральская неделя», очень активной. Мы с этой газетой хорошо дружили. Ее редактор Тамара Ислямова была нашим корреспондентом. И мы, конечно, отслеживали публикации его. Они были местного масштаба, конфликт с какой-то школой, причем со спортивной.

И вдруг, как гром среди ясного неба, сообщение Тамары о том, что на Лукпана напали, его ранили. Она молодец, первая нам выслала фотографии. Сразу же помчалась, как настоящий редактор, на место преступления и сделала фотографии, когда его везут на носилках. Эти фотографии везде поместили. Многие международные СМИ их воспроизвели.

Это было большое ЧП. Казахстан тогда «вздрючили» на многих международных площадках. Но Лукпан восстановился. И что не менее важно, он профессионально только стал сильнее. Он возмужал. Конечно, его наградили. Он был в США, получал какую-то премию за мужество. Потом, как ни странно, нашли, осудили тех, кто покушались на него.

Но, помимо этого, он профессионально и человечески, и граждански очень возмужал.

Таких эпизодов, вы знаете, таких ситуаций трагических, к сожалению, было немало. Мне сейчас трудно все их перечислить. Но, понимаете, тогда каждое =такое негативное событие все-таки было единичным и воспринималось как ЧП. А то, что идет сейчас - это массовое подавление. Взяли какую-то сеть рыбную, и всех: и мальков, и крупную рыбу журналистки - выгребают из публичного поля.

Но я не пишу туда давно. Как только ушла, попрощалась. Правда, дважды я вылезала, когда Лукан Ахмедьяров вдруг высказал всё, что он думает о моей преемнице, Карлыгаш Джаманкуловой. Тогда я ему написала: «Ребята, простите, я долго-долго выбирала и ошиблась». Ну, он ответил, его там подержали, что «мы вас не виним». Естественно, вы меня не вините, это я себя виню.

Она сама попросилась. Я же кому только не предлагала это место. И все отказывались. И вдруг возникла Карлыгаш, сказала: «Я хочу». Говорю: «Извини, деньги несопоставимые в посольстве и в общественном фонде». – «Я хочу, я журналист, я за свободу слова». Поскольку она первая не просто согласилась, но и сама попросилась, я решила, что всё в порядке.

Она уволилась из посольства [США]. Собрали здесь учредительное собрание. И тут она говорит: «Я собираюсь поработать года два, а потом буду баллотироваться в депутаты парламента». Когда уже назад нельзя, она уже уволилась из посольства и я ей давала полные гарантии.

Я сказала: «Ну, попробуй, попробуй». А что я ей скажу? Нет, не смей попробовать себя в депутаты? Сиди в «Әділ сөз», как я, 20 лет? Но я не думала, что она уничтожит всё, что было: наш сайт, нашу библиотеку, даже эмблему.

Она уже в партии. Так и не переехала из Астаны в Алматы, хотя сначала говорила, что переедет. То есть офис здесь, а она там.

Надежда, которая длилась недолго

Вместе с Тамарой Калеевой мы стоим перед зданием «Национального пресс-клуба», расположенном вдоль нынешнего проспекта Нурсултана Назарбаева в Алматы — места, где в своё время часто проходили встречи представителей СМИ, общественных организаций, правозащитников и активистов.

— С приходом нового президента всегда возникают новые надежды. Да, мы думали, что будет рассвет свободы. Эта благодатная пора была очень недолго, потому что потом начались новые изменения в закон. Мы бесконечно писали возражения, когда клевету сделали уголовным преступлением. Все боролись за то, чтобы ее декриминализировали.

Спихнули ее в административный кодекс — 45 суток ареста. Конечно, это не несколько лет. Но мы считали и считаем, что нужно ее переводить в разряд гражданских споров. По крайней мере тогда мы были в этом убеждены.

Хотя сейчас я смотрю, что и в гражданский кодекс вовсю используется против журналистов: унижение чести и достоинства, урон для деловой репутации. Ведь любой может подать. Если у меня есть маленькое предприятие, на котором пять человек производят фикцию, и кто-то об этом написал, я же подаю иск. И где этот журналист? Ну, если серьезно подходить к делу, если договариваться с адвокатами и так далее, он будет в лучшем случае под домашним арестом. И, конечно, без копейки в кармане. На счетах все будет заморожено.

Сейчас предела этому нет. Это полный разгул. Это все следствие вот этих точечных реформ законодательства. Помню одно из первых заседаний.... Мы же ходили и в парламент, и в прокуратуру, и в правительство со своими идеями. И по сути их никто не оспаривал. Мне помнится эпизод. То ли в Генпрокуратуре, то ли в парламенте, когда я говорила, что клевету надо декриминализировать, что клевета — это слова. За слова нельзя сажать. Это не то преступление уголовное. Это не убийство, не воровство и так далее.

Тогда, по-моему, генеральным прокурором был Иоганн Меркель. Я говорю: «У нас свобода слова есть в Конституции». А он мне говорит: «А в Конституции говорится, что достоинство человека неприкосновенно». Вот тогда, помнится, я и растерялась. Как говорят, хорошая мысля приходит опосля. Надо же было сказать, что это в той статье, которая запрещает пытки, унижение при задержании. А достоинство человека не означает ограничения свободы слова.

Сейчас думаю: наверное, все-таки, если бы начать сейчас, у меня были бы аргументы. Я знаю куда обращаться. Как обращаться. К кому персонально. К кому в общественном масштабе. Но поезд ушел.

Смерть Айдоса Садыкова

Самым показательным примером нынешнего положения свободы слова Тамара Калеева считает убийство журналиста Айдоса Садыкова.

— Самый яркий пример позора нашей нынешней политики, наших нынешних действий в отношении журналистов. Я эту пару знала, когда они еще жили в Актюбинске. Айдоса тогда тоже посадили за драку, которой не было. Он два года был за решеткой. Но он не сломался. Он вышел. Тогда начали действовать экономически. Начали забирать у него имущество. Они просто вынуждены были уехать. Все-таки маленькие дети. Они оказались под угрозой лишения свободы и всех базовых условий нормального существования. Но он вел себя тогда достойно.

Я не могу сказать, что я яростная поклонница их издания “Басе”, хотя я читаю с интересом. И преимущественно с ними согласна. Видите, его не удалось местными средствами давления уничтожить или усмирить. Поэтому пришли к этому крайнему способу. К убийству. В чужой стране. В чужой демократической, воюющей стране.

Нецензурные выражения запрещены, поэтому я не могу это объяснить. Почему наше государство допустило убийство своего гражданина в чужой стране?! Почему, как говорит вдова Айдоса Наталья, нет никаких контактов с правоохранительными органами Украины?! Не отвечают на запросы, не вызывают на допросы обвиняемых. Хотя фамилии названы. И эти господа должны или оправдаться, или сидеть за решеткой. Но Казахстан молчит.

Но чем дольше замалчивается, это не значит, что забудется. Это иллюзия. Это не забудется. Чем дольше замалчивается, тем это пятно позора шире распространяется. Это самый яркий пример ситуации со свободой слова, защиты свободы слова. Пример реальных конституционных гарантий свободы слова в Казахстане.

Журналистов лишают средств к существованию. Лишают возможности работать. Лишают свободы. Причем мы же видим, что это знаковые журналисты, которые действительно влияют на общественное мнение, формируют его, поднимают реальные злободневные, актуальные вопросы.

Если мы дошли до дна, я надеюсь, мы пойдем вверх, а не будем пробивать дно. Я хочу сказать власти Казахстана, что надо уважать людей. Не считать их управляемым быдлом.

Нельзя недооценивать народ. Нужно его уважать — за труд, за достоинство, за ум, за стремление к лучшему. А пока для них это управляемая масса — мы имеем то, что мы имеем.