На протяжении многих лет Оралхан Абен боролась за сохранение семьи — сначала добивалась освобождения мужа из тюрьмы в Синьцзяне, а теперь, когда ее муж оказался под стражей из-за участия в антикитайской акции на исторической родине, требует прозрачности от казахстанской Фемиды.
Пять утра. За окном сплошная тьма. Оралхан Абен выходит из дома. Ей предстоит дорога из Алматы в Талдыкорган — 250 километров. Она собрала приготовленный накануне обед, чтобы отвезти его мужу, который с осени прошлого года находится за решеткой. Оралхан дважды в неделю отпрашивается с работы — он устроена уборщицей в школе — и ездит в талдыкорганский суд, где рассматривают дело в отношении ее мужа Турсынбека Каби и еще 18 человек. Их обвиняют в «разжигании национальной розни» после мирной антикитайской акции.
У 45-летней Оралхан ощущение дежавю. В 2017 году ее муж уже был в тюрьме — не в казахстанской, а в китайской. Оралхан обращалась к Астане и международным организациям с просьбой помочь в освобождении супруга из заключения в Синьцзяне. Она тогда ездила из Талдыкоргана, где жила, в Алматы, обращалась в государственные органы.
— Я работала в ресторане в Талдыкоргане. Уходила с работы в 2 часа ночи и примерно в 5 утра садилась в такси до Алматы, чтобы подавать там заявления. Сейчас я снова прохожу через то же самое. Теперь вот езжу в противоположном направлении, — рассказывает Оралхан.
После полутора лет заключения в Китае Турсынбек Каби вернулся на родину, и его семья переехала в село Алмалыбак недалеко от Алматы.
СУД НАД АКТИВИСТАМИ «АТАЖҰРТА»
Процесс в Жетысуском областном суде по уголовным делам стартовал 23 января. 16 из 19 подсудимых — казахи, которые родились в Китае, переехали в Казахстан и получили гражданство. Все они — сторонники незарегистрированной партии «Атажұрт».
На первое заседание в зал суда впустили только участников процесса. Журналисты и представители общественности, прибывшие на резонансный суд, выразили недовольство. У здания суда дежурило много сотрудников полиции, они требовали не толпиться: «Разойдитесь, иначе мы привлечем вас к ответственности».
На предварительных слушаниях родственникам подсудимых, которые проходят по делу общественными защитниками, сообщили, что они смогут присутствовать в зале заседаний. Оралхан была уверена, что попадет на процесс. Но ее не впустили. Она стояла у здания суда в слезах.
— Китай до этого на два года отобрал у моих детей их отца. Теперь он три месяца сидит в казахской тюрьме. Это и есть Казахстан? — рыдала Оралхан, пока приехавшая вместе с ней дочь пыталась ее успокоить.
Перед зданием суда плакали и другие женщины, тоже родственницы подсудимых.
19 человек, которым предъявлено обвинение по статье 174 уголовного кодекса («Разжигание розни»), оказались под следствием после акции протеста 13 ноября. В тот день они собрались у села Калжат Алматинской области, сожгли три небольших флага Китая и портрет лидера этой страны Си Цзиньпина. Участники акции требовали освобождения казахов, задержанных в Синьцзяне под различными предлогами и содержащихся в «лагерях перевоспитания», а также отмены безвизового режима с Китаем, введенного в 2023 году. После протеста их задержали и привлекли к административной ответственности по делу о неразрешенном собрании. Позже против них завели уголовное дело.
Когда дело поступило в суд, процесс закрыли от общественности. Один из подсудимых заявил ходатайство о рассмотрении материалов в закрытом режиме, сославшись на опасения по поводу собственной безопасности. Суд просьбу удовлетворил.
«Это несправедливо!» — воскликнула в гневе Оралхан.
Ей и другим общественным защитникам не разрешили войти в зал суда.
— Суд начался. Я никого не могу пригласить внутрь, — сообщил им сотрудник суда, стоявший у входа.
Заседание продлилось около часа. Вышедшие из зала люди сказали стоявшим снаружи: «Судья заявил, что вы (общественные защитники) не явились». Услышав это, толпа начала возмущаться: «Как так? Мы здесь с утра, мы проехали столько километров. Нас обманули!»
— Каждый раз нас обманывали, обещая впустить на следующее заседание. И не пускали. Я не понимаю, почему они проводят этот суд за закрытыми дверями. Возможно, чтобы не разоблачить собственные преступления. Нет никакого преступления нет, как нет и секретной информации по делу, — говорит Оралхан Абен.
После проявления недовольства в суде представитель судебной администрации пообещал, что на следующие слушания общественные защитники наконец смогут попасть. Большинству из них удалось войти в зал только на седьмое по счету заседание суда.
В прошлом месяце международные организации Human Rights Watch и Amnesty International призвали казахстанские власти освободить 19 человек, которые предстали перед судом, и снять с них обвинения
УЕХАЛ В КИТАЙ. И ПРОПАЛ
Оралхан Абен считает, что за уголовным преследованием ее мужа стоят китайские власти. Ведь Казахстан первоначально подверг участников акции штрафам и административным арестом. Но затем, когда китайское консульство в Алматы направило в министерство иностранных дел Казахстана ноту протеста из-за протестной акции, полиция начала уголовное расследование.
— Задержание живущего в Казахстане гражданина по указанию Китая — позор. Мой муж не совершил никакого преступления. Он лишь заступился за Алимнура Турганбая, потому что сам прошел через такое — был отправлен в Китае в тюрьму, где подвергался унижениям и избиению. Он переживал, что Алимнур сейчас тоже сталкивается с этим. Китай сам подталкивает к таким действиям, — говорит Оралхан в защиту своего мужа.
Алимнур Турганбай переехал из Китая в 2016 году и получил казахстанское гражданство. В июле прошлого года он въехал в Синьцзян по работе и не вернулся. Китайские дипломаты сообщили Астане, что он является гражданином Китая. Но его семья заявила, что он подавал документы о выходе из китайского гражданства девять лет назад.
Турсынбек Каби тоже исчез после въезда в Китай в 2017 году. Его документы изъяла полиция. Формально ему не было предъявлено обвинение. По словам его жены, китайские власти долгое время держали его под домашним арестом, семь дней он провел за решеткой. Оралхан пыталась заступиться за мужа и обращалась за помощью в различные учреждения и организации.
— За ним не было никакой вины, из-за чего его могли бы посадить. Ему ставили в вину только то, что он перевёз жену и детей в Казахстан, — рассказывает она.
Оралхан вспоминает, что муж вернулся из Китая ослабленным. У него были повреждены барабанные перепонки в ушах. Его госпитализировали через 10 дней после прибытия в Казахстан.
В 2021 году после переезда семьи из Талдыкоргана в Алматинскую область здоровье Турсынбека ухудшилось. Он обратился к врачу и тогда узнал, что у него в колене есть металлический предмет. Его жена говорит, что в июле прошлого года ему сделали операцию по его удалению.
Мать Оралхан, которая живет в Синьцзяне, также была заключена в «лагерь перевоспитания» в 2018 году. Пожилую женщину освободили через 10 месяцев.
— Когда я с требованием освободить моего мужа и мать ходила в китайское посольство в Астане, спрашивала, почему мои родные в «лагере». Там ответили: «Это не лагерь, это учебно-воспитательный центр». Какое образование и воспитание они собирались давать 70-летней женщине?! — негодует Оралхан.
«ШКОЛЫ ЗАКРЫВАЛИСЬ, МЕЧЕТИ СНОСИЛИ»
Турсынбек и Оралхан, проживавшие в Китае в селе Курты Тарбагатайского района, переехали в Казахстан в 2016 году. Семья купила участок в Талдыкоргане и построила дом. Их дети пошли в школу в Казахстане.
— Я не могла сдержать слез, когда зазвучал гимн с первым звонком. Стоявшие рядом родители, наверное, были удивлены. Но наши сердца были тронуты, — вспоминает она.
Оралхан рассказывает, что её муж, когда семья жила в Китае, часто выезжал вместе с ней на границу с Казахстаном. Пара смотрела на казахское село по другую сторону межи. Супруги хотели переехать на историческую родину.
— Оттуда дул прохладный ветерок. Трава была зелёной, воздух свежим. Потом мы сидели там час-два, мечтая: «Сможем ли мы когда-нибудь ступить на казахскую землю, доберёмся ли мы когда-нибудь до своей родины?», – говорит Оралхан.
По её словам, первые годы после переезда в Казахстан были непростыми, особенно в плане языка.
— Мы не знаем русского. Мы никогда в жизни не слышали русской речи. Если мы хотели что-то купить в магазине, мы не могли объясниться. Надо было знать русские названия товаров. Мы просто показывали руками, как немые дети. Мне было грустно видеть это, живя в Казахстане и видя казахов в роли переводчиков для казахов, — отмечает она.
Оралхан объясняет, что семья переехала в Казахстан из-за усиления контроля в Синьцзяне. В семье две дочери и один сын. Дочери учились на казахском языке в школе в Китае, но со временем, как заметили их родители, обучение на казахском стало вытесняться, стал доминировать китайский. Оралхан китайским не владеет.
— Мои две дочери учились на казахском. Младшая дочь закончила четвертый класс, а старшая — девятый на казахском. Но потом казахских школ уже не стало, — говорит Оралхан.
На телевидении сокращалось число передач на казахском языке. Все мультфильмы и фильмы, которые смотрели дети, были на китайском.
— Раньше были казахские каналы. Потом, включив телевизор, стали слышать только китайский. Если ребенок с младенчества начинает говорить на китайском, для него китайский будет родным, — продолжает она.
Изменения политики в отношении коренных народов Синьцзяна становились всё более очевидными, рассказывает Оралхан.
— Казахские школы постепенно закрывались. Мечети сносили. Учиться на родном языке стало проблематичным, как и придерживаться религии. Мы боялись за будущее. Мы не хотели, чтобы наши дети оторвались от корней и жили в чужой среде. Контроль в Синьцзяне усиливался, и программы «перевоспитания» там только начинались. Мы не поддались этой политике и уехали пораньше, — говорит Оралхан.
О масштабной кампании «перевоспитания», развернувшейся в Синьцзяне, Оралхан узнала, живя в Казахстане. Приезжающие из Китая люди рассказывали о репрессивных практиках.
— Это политика китаизации, — считает Оралхан. — Перевод всего на единый язык. В 2018 году детям стали указывать не говорить по-казахски с родителями.
По данным ООН, с 2017 года в Синьцзяне, регионе на северо-западе Китая, китайские власти интернировали более миллиона уйгуров, казахов, кыргызов и представителей других коренных трюркоязычных народов в «лагеря перевоспитания». Их обучали китайскому и заставляли учить наизусть китайские законы и стихи, восхваляющие Коммунистическую партию. Международные правозащитные организации назвали эти действия «систематическими преступлениями против мусульманских меньшинств страны».
Китайские власти категорически отрицают подобные обвинения, называя закрытые учреждения «центрами профессиональной подготовки», а свою политику в Синьцзяне — «борьбой с экстремизмом». Китай использует государственные СМИ для демонстрации «счастливой жизни» в Синьцзяне.
Десятки тысяч граждан Казахстана поддерживают связи с живущими в Синьцзяне родственниками, многие их которых на фоне репрессий пропали без вести, были задержаны или помещены под строгое наблюдение.
Трнасграничные связи в какой-то момент сделали Казахстан неожиданным очагом антикитайского активизма в Центральной Азии. Казахстан, который разделяет с Китаем протяженная граница, будучи зависимым от соседа в экономическом плане, подверг преследованиям активистов и объединения, привлекающие внимание к нарушениям прав человека в Синьцзяне, и людей, призывающих к освобождению своих родственников.
Активисты, представшие перед судом в Талдыкоргане, — это почти всё, что осталось от некогда небольшого, но влиятельного правозащитного объединения «Атажұрт».
СИЗО
12 человек стоят у входа в учреждение № 71 (следственного изолятора) комитета по уголовно-правовой системе МВД в Талдыкоргане. У каждого — передача в СИЗО. Это сумка с едой.
— Я принесла обед мужу. Пожалуйста, напишите «Каби Турсынбек», — просит Оралхан одного из стоящих рядом.
Оралхан приготовила плов.
— Он скучает по домашней еде. Говорит, что еда там плохая. Раньше я часто приносила много, чтобы хватило на тех, кто рядом с ним. Сейчас я не могу себе такое позволить. Муж любит отварное мясо. Но я готовлю плов, это экономнее. Не в состоянии постоянно гтовить мясо, — объясняет Оралхан.
Чтобы передачу в СИЗО приняли, надо заполнить несколько бланков. Оралхан в Китае писала арабской графикой, она не владеет кириллицей.
— Сегодня людей относительно немного. По понедельника и вторникам людей больше. Утром зайдешь — вечером выйдешь, — говорит она, заходя в СИЗО.
Некоторые подсудимые по этому делу находятся под домашним арестом. Родственники помещенных под стражу жалуются, что последние четыре месяца они часто ездят в Талдыкорган, чтобы оставить передачи в СИЗО.
— У нас много разных трудностей, — говорит одна из женщин, стоящих в очереди у ворот изолятора.
— Есть кредиты, дети учатся, и никто нам не помогает, никто, — отмечает другая.
У мужа Оралхан тоже есть долг по кредиту, который не погашен полностью.
— Беру в долг и пытаюсь как-то его погасить, — объясняет она.
Оралхан увиделась с мужем в СИЗО. Поговорили по телефону через стеклянный барьер.
— Я никогда не прекращала свою борьбу и не прекращу. Боролась с Китаем, вытащила оттуда мужа. Надеюсь, Казахстан на это не пойдет, не осудит моего мужа. Казахстан — демократическое государство, у нас есть свобода слова, свобода выражения мнений. Мы ни от кого не зависим. Мы заявляем, что являемся независимым государством. Если это правда, то суд, я верю, примет справедливое решение и освободит наших граждан, — выражает надежду Оралхан.