Конфликт вокруг Ирана уже ударил по мировой энергетике из-за атак на инфраструктуру и сбои в Ормузском проливе, через который проходит около 20 процентов мировых поставок нефти и газа. Поражены газовые объекты в Иране, крупнейший хаб сжиженного природного газа (СПГ) в Катаре (Ras Laffan), а также энергетические цели в других странах Персидского залива. Это привело к остановке части добычи, серьёзным перебоям в транспортировке топлива и росту цен на топливо.
Глобальный энергетический кризис перестал быть теоретическим сценарием. В этих условиях внимание неожиданно смещается к Каспийскому региону. Об этом говорит Джон Робертс — эксперт по энергетической безопасности, старший научный сотрудник Атлантического совета (Atlantic Council) и специалист по энергетике Кавказа и Центральной Азии.
В интервью Радио Свободная Европа/Радио Свобода Робертс объясняет, почему именно Туркменистан может стать ключевым игроком, как быстро можно наладить альтернативные поставки газа в Европу и каких уступок это потребует от Евросоюза.
Могут ли транскаспийские водопроводы стать альтернативой?
РСЕ/РС: Сейчас из-за войны с Ираном все ищут альтернативные источники энергии, и внезапно Туркменистан и Казахстан снова выходят на первый план. Насколько велика может быть их роль в нынешней ситуации, когда мир в панике?
Джон Робертс: Роль может оказаться удивительно большой. В особенности если Туркменистан будет готов существенно изменить свою политику экспорта энергии, которой он придерживался последние 30–40 лет. Я говорю это потому, что с газом можно сделать многое, в отличие от нефти.
Сначала о нефти. Примерно 20 процентов мировой торговли нефтью проходит через Ормузский пролив. Но около двух пятых этого объёма, то есть примерно восемь процентов, можно перенаправить по трубопроводам, например по трубопроводу Запад — Восток, соединяющему Абкайк на востоке Саудовской Аравии с портом Янбу на Красном море.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: «Поворотный момент». Могут ли Астана и Ашхабад нарастить поставки нефти и газа на фоне войны на Ближнем Востоке?Кроме того, нефть — взаимозаменяемый товар. Если её нельзя вывезти одним способом, часто можно другим. Более того, её можно добывать и отправлять из разных регионов. Это гибкий и относительно легко транспортируемый ресурс.
С газом проблема гораздо серьёзнее. По сути, есть только два способа его транспортировки: либо по трубопроводам, либо в сжиженном виде на специальных танкерах СПГ.
Есть и другая проблема. Если, скажем, на заправке закончился бензин, вы просто оставляете машину и ждёте, пока он появится. На следующий день можно снова поехать — требуется минимальная проверка. Так можно пережить даже несколько месяцев.
Но с газом так нельзя. Если полностью перекрыть газ потребителю, перед повторным запуском нужно проверить каждый прибор. Это занимает время и очень сложно. Поэтому подача газа должна быть непрерывной. Именно поэтому страны создают хранилища газа или резервные мощности, чтобы при дефиците распределять его разумно.
Теперь о проблеме Ормузского пролива. Примерно пятая часть мирового СПГ поступает из Катара. Сейчас это направление перекрыто. Если нет экспортного маршрута, добыча теряет смысл. А из Катара нет крупных трубопроводов к основным международным рынкам.
Есть региональная система — Dolphin, снабжающая ОАЭ и Оман, но дальше газ не идёт. Значит, требуется альтернативное снабжение. Обычно его создание занимает годы.
Единственное возможное исключение — Туркменистан. У него есть крупные газовые месторождения, развитая внутренняя инфраструктура, и значительные объёмы газа просто сжигаются впустую. Этот газ можно быстро направить через Каспийское море в уже существующую систему — Южный газовый коридор, созданный для азербайджанского месторождения Шах-Дениз.
Вероятно, можно довольно быстро добавить около 5 миллардах кубометров.
РСЕ/РС: То есть речь о транскаспийских трубопроводах?
Джон Робертс: Не совсем в классическом смысле — не о длинном трубопроводе через всё Каспийское море (300 километров). Это можно сделать быстрее, соединив офшорные терминалы. Например, от месторождения Мары–Магданлы (Petronas) к азербайджанским месторождениям — таким как Азери–Чираг–Гюнешли (BP) или Абшерон (TotalEnergies). В первом случае потребуется около 78 километров трубопровода, во втором — чуть более 100 километров.
Это локальные, простые решения, использующие существующую инфраструктуру.
РСЕ/РС: Как быстро это можно реализовать?
Джон Робертс: SOCAR, [Государственная нефтяная компания Азербайджанской Республики], говорила мне около трёх лет назад, что это можно сделать за 4–5 месяцев.
РСЕ/РС: Кто будет инвестировать и сколько это стоит?
Джон Робертс: Небольшой проект на 5 миллиардов кубометров — аварийное решение — стоил бы примерно 400–600 миллионов долларов. Сейчас, возможно, немного больше, но это не огромные деньги. Это можно сделать быстро.
После запуска можно думать о расширении. Но сначала нужно реализовать малый объём — это максимум, который сейчас может принять Южный газовый коридор. Для увеличения поставок потребуется расширение всей инфраструктуры от Баку до Европы.
РСЕ/РС: Речь идёт о соединении офшорных трубопроводов, а затем экспорте туркменского газа через Азербайджан и Турцию?
Джон Робертс: Да. Часть может остаться в Турции. Турки, безусловно, этого хотят. Они договаривались с туркменами о том, что будут принимать импорт. Но до сих пор туркмены пытались поставлять газ в Турцию через Иран.
В ближайшем будущем это работать не будет. Поэтому им нужно рассматривать альтернативу. И объёмы, которые они отправляли в Турцию, были мизерными — менее 2 миллиардов кубометров, это очень мало. Турция потребляет более 50 миллиардов кубометров в год. Поэтому, да, газ можно получать откуда угодно, но они смогли бы получать гораздо больше, если бы опирались на Транскаспийский трубопровод — как мне сказали, именно этого хотела бы Botas (турецкая государственная трубопроводная компания. — Ред.).
Какую роль может играть Туркменистан?
РСЕ/РС: Вы упомянули в начале, что энергетическая политика Туркменистана должна измениться. Что вы имеете в виду? Они должны перестать в основном полагаться на Россию и Китай?
Джон Робертс: Частично — да. У них всегда были проблемы с экспортом газа в Россию. Было несколько кризисов, связанных с этим.
Что касается Китая, это вопрос «все яйца в одной корзине». Например, когда они начали развивать трубопроводы в Китай, примерно в 2012–2013 годах, речь шла о том, что к 2016 году туда будет поступать до 40 миллиардов кубометров туркменского газа.
Но последние пять лет, а возможно и дольше, уровень держится на отметке около 32–33 миллиардов кубометров. Иными словами, китайцы, похоже, говорят: мы можем и добывать туркменский газ, и покупать его у Туркменистана. Но мы не хотим скорее увеличивать импорт из России, а Туркменистан использовать как рычаг давления, чтобы получить более выгодную сделку с Москвой.
РСЕ/РС: Возвращаясь к инвестициям: кто может быть заинтересован? Европейский союз? Президент Туркменистана приглашён в Брюссель для обсуждения этих вопросов и ратификации соглашения 1997 года с ЕС. Как вы думаете, инвестором будет ЕС или частные компании?
Джон Робертс: В небольшом масштабе это могут сделать частные компании. Но если одновременно работать над гораздо более крупной и долгосрочной системой, ЕС должен изменить свою политику в двух ключевых направлениях.
Во-первых, нужно снова разрешить Европейскому инвестиционному банку инвестировать как в добычу ископаемого топлива, так и в транспортную инфраструктуру для его доставки на рынки.
Во-вторых, ЕС должен прийти к выводу, что есть смысл допускать долгосрочные контракты или хотя бы более долгосрочные, чем сейчас. Это не та ситуация, где можно просто полагаться на рынок.
Одно дело — Норвегия с её стабильным рынком в Великобритании: там не нужны долгосрочные контракты, вы знаете, что газ будут покупать ежегодно. Но если это Азербайджан, который хочет расширить добычу, или Туркменистан, который хочет выйти на рынок, им нужна уверенность в виде долгосрочных контрактов.
И что ещё важнее — коммерческим инвесторам тоже нужна эта уверенность, необходимость долгосрочных контрактов, чтобы вообще гарантировать свои инвестиции.
РСЕ/РС: Да, конечно. Но это соглашение ЕС с Туркменистаном до сих пор не ратифицировано, в основном из-за ситуации с правами человека. Вы думаете, сейчас это изменилось, потому что весь мировой порядок перевернулся?
Джон Робертс: ЕС заключал соглашения с рядом стран с проблемной ситуацией в области прав человека. В энергетике — с Азербайджаном. В политике и коммерции — с Израилем.
Они были готовы вести переговоры с Ираном по ядерной программе, потому что важно было предотвратить появление у Тегерана ядерного оружия. И при этом ситуация с правами человека в Иране очень плохая.
Поэтому ЕС, вероятно, будет пытаться рассматривать права человека отдельно. Получится ли — не знаю. Но я думаю, что ЕС всё больше осознаёт, что столкнулся с серьёзным кризисом из-за закрытия Ормузского пролива. И если только Трамп не объявит победу и фактически не остановит все наступательные операции против Ирана, позволив странам Персидского залива добывать нефть и, прежде всего, Катару и ОАЭ производить СПГ, — восстановления энерготрафика через Ормуз не будет.
Откроется ли Ормузский пролив?
РСЕ/РС: Как вы видите ближайшее и среднесрочное будущее энергетических потоков через Ормуз? Что будет завтра, через полгода, через год?
Джон Робертс: Завтра — то же самое, что и сегодня. Я думаю, есть шанс на разрешение ситуации. Но, скорее всего, она продлится какое-то время.
И есть вещь, которая меня очень беспокоит. Если США примут подход — «нам не нравятся соседи, они время от времени стреляют ракетами, значит, нужно периодически “подстригать траву”». То есть если США решат не вести наземную войну с Ираном, а просто время от времени наносить удары, то Иран будет отвечать — время от времени закрывать Ормузский пролив.
И ущерб от этого — не столько для США (хотя, конечно, американские потребители пострадают), сколько для стран Персидского залива, которые зависят от Ормуза для экспорта и доходов.
Основа существования Катара сегодня — это СПГ. Если он не может его экспортировать, нет смысла его добывать.
А создание альтернативной трубопроводной системы заняло бы годы. И если конфликт будет длительным, трубопроводы тоже окажутся уязвимыми.
Как им, [странам Персидского залива], выбраться из этого? Как дистанцироваться от США и Израиля и их действий, которые привели к этому кризису?
РСЕ/РС: Иран уже сообщил им, что единственный способ остановить атаки — это отказаться от американских баз.
Джон Робертс: Именно. Насколько я понимаю, оманцы уже пытались. Думаю, всё зависит от давления, которое смогут оказывать все страны Персидского залива.
И ключевой вопрос — что сделает Саудовская Аравия? Она, в некотором смысле, наименее, после Омана, пострадавшая страна региона, хотя и ей нанесен ущерб, но не такой масштабный.
Но ей потребуется пройти долгий путь, чтобы прийти к выводу, что снижение напряженности в регионе – во всеобщих интересах. Выстроить решение можно только в том случае, если это произойдет и не будет возвращения к предыдущему статусу кво.
Я не думаю, что пролив откроется для регулярного коммерческого трафика – только для эпизодического.
РСЕ/РС: То есть альтернативы Ормузскому проливу нет — ни в энергетике, ни в глобальной торговле в целом?
Джон Робертс: Нет, по сути, нет. Дополнительные поставки из других источников, особенно в короткие сроки, крайне ограничены. Да, немного больше СПГ может дать США. Есть проекты в Восточной Африке, но они требуют времени.
Для Катара единственный реальный вариант — крупный трубопровод. О таком проекте в Европу говорят уже более 40 лет. Возможно, к нему вернутся. Но он должен пройти через Саудовскую Аравию, вероятно через Ирак, возможно через Сирию в Турцию.
Это большой, сложный проект с серьёзными рисками безопасности.
РСЕ/РС: То есть мир движется к серьёзному энергетическому кризису?
Джон Робертс: Да. Скажу еще одно: сам факт, что президент Туркменистана едет в Брюссель — уже серьёзное событие. Вопрос в том, смогут ли Европейская комиссия и Туркменистан договориться о серьёзных изменениях в подходе к газовым проектам.
РСЕ/РС: Для ЕС это будет сложно — после 30 лет разговоров о правах человека внезапно всё отбросить и ратифицировать соглашение.
Джон Робертс: Я думаю, есть ещё один момент, который стоит упомянуть: у Казахстана есть значительные газовые ресурсы.
Если — и это очень большое «если» — рассматривать быстрый проект по поставке 5 миллиардов кубометров в Европу в течение месяцев, а затем его расширение, Казахстан мог бы сыграть роль: либо напрямую поставляя газ, либо увеличивая поставки в Узбекистан и формируя региональный рынок, освобождая газ для экспорта на запад.
Также стоит подумать о поставках возобновляемой электроэнергии через Каспий — особенно из Азербайджана в Европу. Это могло бы существенно смягчить энергетический дефицит в Европе.
РСЕ/РС: А что насчёт казахстанской нефти — может ли она повлиять на цены?
Джон Робертс: Не особо. Всё упирается в логистику. Основной маршрут — через Новороссийск, который постоянно под угрозой. Иногда поставки останавливаются, формально из-за войны, но есть подозрения, что это односторонние действия России.
Альтернатива: Баку — Джейхан, где есть свободные мощности. Но проблема в том, что нефть трудно доставить из Казахстана в Баку — не хватает танкеров.
Их можно построить на Каспии, но это займёт 2–3 года.
РСЕ/РС: Получается, несмотря на постоянную угрозу войны с Ираном, Европа не была готова?
Джон Робертс: Да. Президент США, похоже, думает на несколько секунд вперёд, тогда как нужно думать поколениями. Любые действия против Ирана требуют оценки последствий, включая риск закрытия Ормуза.
США уже сталкивались с этим в 2009–2010 годах при Бараке Обаме. Тогда это было одной из причин отказа от военной операции — вместо этого выбрали переговоры по ядерной сделке.