Удары США и Израиля по Ирану и ответные атаки Тегерана сотрясают мировой энергетический рынок. Ормузский пролив — артерия, через которую проходит каждый пятый баррель нефти на планете, — фактически закрыт. Стоимость сорта Brent взлетала до 120 долларов за баррель, газ в Европе подорожал почти вдвое.
Казахстан и Туркменистан — два крупнейших производителя углеводородов в Центральной Азии — оказались в центре глобальной дискуссии об альтернативных поставщиках. Их нефть и газ не пересекают ни один морской пролив. Их география внезапно выглядит преимуществом. Но между теоретической выгодой и реальностью лежит инфраструктура, которой нет, и договоренности, которые нельзя нарушить.
«КРИЗИС ПОТЕНЦИАЛЬНО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЭМБАРГО 1973 ГОДА»
В последний день зимы ВВС США и Израиля нанесли совместные удары по территории Ирана, начав операции «Рёв льва» и «Epic Fury». Около 200 израильских истребителей применили 1200 бомб за первые сутки — это крупнейший боевой вылет в истории израильских ВВС. В результате ударов был убит верховный лидер Ирана Али Хаменеи и ряд высокопоставленных чиновников.
Ответ последовал немедленно. Корпус стражей исламской революции (КСИР) нанёс ракетные и дроновые удары по Израилю, американским базам на территории ОАЭ, Катара, Бахрейна, Саудовской Аравии, Кувейта, Ирака и Иордании. В течение нескольких часов КСИР передал по радио предупреждение: ни одно судно не пройдёт через Ормузский пролив — одной из крупнейших нефтяных артерий. К 2 марта трафик через пролив сократился на 70 процентов.
С тех пор кризис только углублялся. 4 марта КСИР объявил о «полном контроле» над проливом. 7 марта дронами атаковали два танкера. 8 марта Израиль впервые ударил по нефтяным объектам Ирана, вызвав «реку огня» в Тегеране. 10 марта появились данные о минировании пролива — и в тот же день ВМС США уничтожили 16 иранских минных заградителей.
В Тегеране разгорелся масштабный пожар после израильских ударов по нефтехранилищам.
Нефтяной рынок остро реагирует на потрясения. Из-за физической блокады Ормузского пролива, через который проходит около 20 процентов нефти, стоимость сорта Brent поднялась с 73 до 120 долларов за баррель к 9 марта. К этому добавились остановка добычи в Ираке и Кувейте по мере заполнения хранилищ и удары по нефтяной инфраструктуре в Иране, Саудовской Аравии и других странах.
Директор центра постсоветских исследований «Туран» Джозеф Эпштейн называет текущий энергокризис крупнейшим в истории.
— По объёму поставок, оказавшихся под угрозой, кризис потенциально больше, чем эмбарго 1973 года. Тогда арабское эмбарго вывело с рынка порядка 4–5 миллионов баррелей нефти в сутки. По оценкам JPMorgan, сокращение добычи и экспорта из‑за закрытия Ормузского пролива может превысить 4 миллионов баррелей в сутки уже в течение нескольких недель, а если государства Персидского залива исчерпают запасы в хранилищах и будут вынуждены останавливать добычу (что уже происходит в Кувейте и Ираке), совокупный масштаб нарушения поставок может достичь уровней, с которыми современный нефтяной рынок ещё не сталкивался, — говорит эксперт.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: Цена на нефть взлетела почти до 120 долларов. Это максимум с 2022 годаДжозеф Эпштейн отмечает, что есть и критическое отличие — длительность войны. Если военно-морские и ракетные возможности Ирана будут достаточно ослаблены, и пролив вновь откроется, то рынки начнут возвращаться к нормализации.
— Для Азии, однако — особенно для Индии, Японии, Южной Кореи, а также стран Южной и Юго‑Восточной Азии, импортирующих сжиженный природный газ, — краткосрочная боль очень реальна. Здесь ситуация гораздо ближе к опыту 1973‑го: физический дефицит поставок, умноженный на ценовую инфляцию. И именно в этом контексте стратегическое значение Центральной Азии резко возрастает — как сухопутной альтернативы, не зависящей ни от какого морского пролива, — объясняет Эпштейн.
Нефтяные котировки снизились после вербальных интервенций президента США Дональда Трампа. Он заявил, что война «практически завершена», и цена обрушилась на 30 процентов. К 11 марта Brent стабилизировалась на отметке около 88 долларов — на фоне планов Международного энергетического агентства выбросить на рынок крупнейший в истории объём стратегических резервов.
Газовый рынок пострадал не менее серьёзно. QatarEnergy — оператор крупнейшего в мире комплекса по экспорту сжиженного природного газа (СПГ) — остановил производство 2 марта и объявил форс-мажор. Goldman Sachs оценил это как потенциальную потерю 19 процентов мирового предложения продукта. Европейские цены на газ (TTF) подскочили на 90 процентов.
В течение 48 часов после начала войны морские страховщики аннулировали полисы на военные риски для Персидского залива и повысили ставки страхования.
— Ирану не нужно было минировать пролив — ему достаточно было сделать транзит нефти и газа нестрахуемым. Мы в прямом эфире наблюдаем, как примерно 20 процентов мировой торговли нефтью и около 20 процентов торговли СПГ фактически выводятся с рынка — не из-за военно-морской блокады, а из-за дешёвых дронов и реакции страхового рынка на них, — говорит Эпштейн.
Война усилила позиции альтернативных поставщиков. В первую очередь — России, которую называют «одним из главных бенефициаров энергетического кризиса».
Сейчас Москва продает черное золото почти вдвое дороже, чем до начала войны. США ослабили санкции, выдав Индии освобождение от ограничений на покупку российского сырья. А Bloomberg прогнозирует существенный рост нефтяных доходов Москвы в ближайшие недели.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: США рассматривают возможность снятия санкций с российской нефтиОкно возможностей открывается и для других поставщиков нефти вне Персидского залива — США, Канады, Норвегии и в определённой степени Азербайджана, а также производителей газа, среди которых значатся Штаты, Австралия и потенциально Восточная Африка.
Страны Центральной Азии, в частности Казахстан с большими запасами нефти и Туркменистан, богатый газом, теоретически могли бы стать одними из альтернативных поставщиков. Но есть «но».
СВЕРХДОХОДЫ КАЗАХСТАНА «ОСТАЮТСЯ В ЗЕМЛЕ»
Казахстан — 12-й по величине производитель нефти в мире. В 2025 году добыча достигла 99,6 миллиона тонн. Результат достигнут во многом благодаря завершению расширения Тенгиза.
На фоне ценового взрыва стоимость ценных бумаг казахстанских нефтяных компаний выросла: акции «КазМунайГаза» на KASE выросли на 10 процентов, «Казтрансойла» — на 5,5 процента в первые дни войны.
— В этом и заключается одна из главных ироний момента. Цены на нефть за неделю выросли примерно на 35 процентов — стоимость Brent превысила 92 доллара за баррель, — и Казахстан, как один из крупных производителей нефти, теоретически должен был бы получить колоссальный прирост доходов. Но он не может этого сделать, потому что его экспортная инфраструктура парализована. Около 80 процентов экспорта казахстанской нефти идёт по трубопроводу КТК (Каспийский трубопроводный консорциум обеспечивает транзит нефти, добываемой в западных регионах Казахстана, через территорию Астраханской области, Калмыкии и Краснодарского края к морскому терминалу под Новороссийском, оттуда сырьё отправляется на мировые рынки танкерами. — Ред.) к черноморскому терминалу Новороссийска, и эта инфраструктура с ноября 2025 года серьёзно повреждена ударами украинских дронов. В настоящее время работает только одно из трёх причальных устройств морского терминала, — говорит директор центра «Туран». — То есть ценовой «сверхдоход» существует на бумаге, но Казахстан физически не может вывести на рынок достаточные объёмы нефти, чтобы им воспользоваться.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: Нестабильность под боком. Как события на Ближнем Востоке могут отразиться на Центральной Азии?Джозеф Эпштейн отмечает, что происходящее подчеркивает структурную уязвимость Казахстана, «сверхдоходы которого так и остаются в земле» из-за критической зависимости от одного экспортного коридора.
Между тем, война на Ближнем Востоке добавляет ускоряющий фактор, отмечает Эпштейн. Китай, импортировавший около 40 процентов потребляемой им нефти через Ормузский пролив, теперь крайне заинтересован в фиксации поставок из Центральной Азии, главным образом из Казахстана по нефтепроводу «Атасу — Алашанькоу».
— Это мощное сочетание — давление со стороны Казахстана и спрос со стороны Китая. Однако масштабы ограничены: даже при полной загрузке «Атасу — Алашанькоу» может транспортировать лишь малую часть объёмов КТК. Кроме того, сопутствующая инфраструктура — переработка, ответвления, железнодорожные соединения — пока не готова к быстрому крупномасштабному переходу. Направление движения понятно, но скорость изменений измеряется годами, а не месяцами, — говорит эксперт.
Пока что ОПЕК+ увеличил квоту Казахстана на 10 тысяч баррелей в сутки — до 1,579 миллиона на апрель.
ТУРКМЕНИСТАН: МЕЖДУ ИРАНОМ, КИТАЕМ И ЕВРОПОЙ
Туркменистан, занимающий четвертое место в мире по доказанным запасам газа, оказался в особенно уязвимом положении. Война разрушает саму логистику его экспорта.
Энергетические связи Ашхабада и Тегерана глубоки. В феврале 2026 года — буквально за недели до начала войны — стороны поставили цель в 20 миллионов тонн транзита и 5 миллиардов долларов в двусторонней торговле. Туркменистан использует бартерные схемы с Ираном, в которых Тегеран оплачивает газ поставками продовольствия.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: «Склады пустеют». Почему Центральная Азия уязвима перед проблемами, вызванными войной в Иране?Критически важны газовые своп-соглашения. В 2021 году Иран подписал трёхсторонний договор с Туркменистаном и Азербайджаном: Туркменистан поставляет 1,5–2 миллиарда кубометров газа в год на иранскую границу в Серахсе, а Иран — эквивалентный объём Азербайджану на границе в Астаре. Именно через этот механизм туркменский газ впервые начал поступать в Турцию в марте 2025 года. Эти поставки назвали «очень важной для энергетической безопасности Турции», пожелавшей стать одним из альтернативных поставщиков газа в Европу.
Теперь механизм нарушен. Как отмечает SpecialEurasia, если Иран не сможет выступать транзитным хабом или бартерным поставщиком продовольствия, Туркменистан столкнётся с «непосредственным фискальным и логистическим кризисом».
Эпштейн добавляет: «Если иранская инфраструктура деградирует или транзит станет невозможным, единственным значимым маршрутом экспорта газа для Туркменистана останется трубопровод в Китай — что только усиливает зависимость, от которой он пытается избавиться».
Председатель КНР Си Цзиньпин пожимает руку президенту Туркменистана Сердару Бердымухамедову во время церемонии подписания соглашения на полях саммита Китай-Центральная Азия в Сиане, провинция Шэньси, Китай, 18 мая 2023 года
Между тем спрос на газ в Европе достигает пиковых значений. После вторжения России в Украину ЕС согласовал полный запрет импорта российского газа к концу 2027 года, европейские хранилища заполнены лишь на 30 процентов — ниже прошлогодних 40 процентов, а Ормузский кризис лишил рынок катарского СПГ.
Южный газовый коридор из Азербайджана при этом доказал свою эффективность. Азербайджан поставил 25,2 миллиарда кубометров газа в 2025 году, из которых более половины — в ЕС.
Может ли дефицит газа в Европе частично перекрываться туркменским газом? Джозеф Эпштейн настроен скептически.
— Теоретически, да — и политический импульс никогда не был таким сильным. Туркменистан обладает четвертыми по величине в мире доказанными запасами газа, и туркменский газ начал поставляться в Турцию в прошлом году по соглашениям об обмене через Иран. Посол Турции в Ашхабаде прямо призвал к ускорению строительства Транскаспийского трубопровода в качестве среднесрочного и долгосрочного решения. Но существуют реальные ограничения, — объясняет Эпштейн. — Большая часть неиспользованного производственного потенциала Туркменистана сосредоточена на месторождении Галкыныш на юго-востоке — далеко от Каспийского побережья. Туркменистан взял на себя обязательство более чем удвоить экспорт газа в Китай, доведя его до 65 миллиардов кубометров в год, что означает прямую конкуренцию за туркменский газ между китайским и европейским спросом.
По мнению эксперта, туркменский газ может стать существенным дополнением к европейским поставкам, примерно на 5-15 миллиардов кубометров в год через Южный газовый коридор, но он не заменит объемы из России или Катара в больших масштабах.
— Более того, собственная политика Туркменистана порой ограничивает его экспортный потенциал. Например, политика «Доставка до границы», требующая от импортеров строительства трубопроводов до туркменской границы, является серьезным препятствием, — добавляет эксперт.
Нынешний кризис также открыл новые возможности для транскаспийского газопровода, проект которого за три десятилетия не продвинулся дальше меморандумов.
Против линии, которая предусматривает транспортировку природного газа из Туркменистана и Казахстана через Азербайджан и Грузию в Турцию и далее в другие страны, активно выступали Россия и Иран. Денег на проект как не было, так и нет. Ситуацию может изменить только политическая поддержка со стороны США, которая изменит как расчет рисков для инвесторов, так и геополитическую ситуацию в Ашхабаде.
Параллельно Туркменистан продвигает газопровод TAPI (Туркменистан — Афганистан — Пакистан — Индия) мощностью 33 миллиарда кубометров в год. Строительство участка Серхетабат — Герат должно завершиться к концу 2026-го; 91 километр маршрута уже подготовлен. Однако TAPI — проект иного вектора: он направлен в Южную Азию, а не в Европу, и к тому же его реализация может оказаться под угрозой из-за нестабильности в Афганистане, где с 2021 года у власти находится «Талибан», которое практически все страны (кроме России) не считают легитимной властью.
ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ, КОТОРОЙ БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ
Эксперты по-разному оценивают роль Центральной Азии как поставщика углеводородов. Аналитики Teniz Capital подчёркивают: Казахстан укрепляет позиции альтернативного варианта, особенно для Китая. Европейская комиссия в метаисследовании 2026 года выделяет Азербайджан и Центральную Азию как стратегически значимые источники диверсификации газа.
— Кризис ясно показывает, что энергетическая инфраструктура Центральной Азии строилась под геополитическую реальность, которой больше не существует. Каждый крупный экспортный маршрут проходит через страну, вовлечённую в войну или находящуюся под серьёзным давлением — Россию, Иран или регионы, где они могут влиять на морские пути. Это системный риск, который не решается одним трубопроводом, — говорит Джозеф Эпштейн. — Этот кризис является стратегическим поворотным моментом, но сможет ли Центральная Азия извлечь из него выгоду, полностью зависит от решений об инвестициях в инфраструктуру, принятых в ближайшие 2–3 года.
Эпштейн формулирует три условия, при которых «окно возможностей» превратится в реальные изменения: «Транскаспийский газопровод перейдёт из стадии концепции в строительство; Казахстан диверсифицирует экспортные маршруты за пределы КТК; и западный — прежде всего американский — капитал начнёт рассматривать инфраструктуру региона как стратегический приоритет, а не просто коммерческий проект».
— История показывает, что энергетические проекты по диверсификации, не начатые во время кризиса, почти никогда не начинаются позже, — заключает Эпштейн.